.RU

ИСТОРИЯ СОЗДАНИЯ "ДВОРЯНСКОГО ГНЕЗДА." - Дворянское гнездо


^ ИСТОРИЯ СОЗДАНИЯ "ДВОРЯНСКОГО ГНЕЗДА."


Известный нам текст романа создавался на протяжении нескольких месяцев,

начиная с середины июня 1858 г., когда писатель приехал в Спасское, до

середины декабря того же года, когда в Петербурге были им закончены

последние исправления. Но замысел произведения, по собственному признанию

Тургенева, относится к 1856 г.

Первое упоминание о "Дворянском гнезде" как о повести,

предназначавшейся для "Современника", содержится в письме Тургенева к И. И.

Панаеву от 3/15 октября 1856 г.: "Моя новая большая повесть поспеет, если я

буду жив и здоров, к Новому году", - сообщает автор. Через три недели, 25

октября/6 ноября, он о том же пишет из Парижа В. П. Боткину: "...у меня уже

совсем сложен в голове план романа, и я набросал первые сцены...". Сообщение

о задуманной им "очень большой повести" повторяется и в письме Тургенева к

M. H. Лонгинову от 7/19 ноября 1856 г. Но в середине декабря творческий

подъем писателя заметно падает: постоянные недомогания мешают ему работать

-и 16/28 декабря 1856 г. он сообщает И. И. Панаеву о том, что не закончит

свою большую повесть к февральскому номеру "Современника" и что повесть эта

отложена в сторону (Т, Письма, т. III, стр. 18, 23, 36, 59).

Всю зиму 1856/57 г. Тургенев болел и жаловался на падение

работоспособности. Единственное его произведение этой поры - "Поездка в

Полесье". Тяжелые настроения, владевшие писателем в это время, привели к

решительному отказу от прежних творческих замыслов. Так, 17 февраля/1 марта

1857 г. Тургенев сообщает В. П. Боткину, что он уничтожил все свои

начинания, планы и т. д. (там же, т. III, стр. 91-92).

Возможно, что вместе с другими материалами были уничтожены и первые

наброски будущего "Дворянского гнезда". Каковы были эти первые наброски и

планы - сказать трудно, данных об этом не сохранилось. Можно только

предположить, что в этой первой редакции произведение имело другое название.

В письме к английскому переводчику "Дворянского гнезда" В. Рольстону от

8 декабря н. ст. 1868 г. Тургенев сообщает: "Я нахожу, что заглавие "Лиза"

очень удачное, тем более, что название "Дворянское гнездо" - не совсем

точное и было выбрано не мной, а моим издателем" (Т, Письма, т. VII, стр.

251, 415). В черновом автографе романа заглавие "Дворянское гнездо" написано

рукой Тургенева. По всей вероятности, говоря о другом заглавии, писатель

имел в виду первоначальный замысел 1856 г. Но и в 1856 году самое понятие

"дворянского гнезда" как синонима дворянской усадьбы {О родовых гнездах в

том же значении говорится в самом тексте романа (слова Глафиры Петровны, гл.

XV).} было только повторением устойчивой у Тургенева формулы. В рассказе

"Мой сосед Радилов" (1847) Тургенев сам дает толкование этого понятия:

"Прадеды наши, при выборе места для жительства, непременно отбивали десятины

две хорошей земли под фруктовый сад с липовыми аллеями. Лет через пятьдесят,

много семьдесят, эти усадьбы, "дворянские гнезда", понемногу исчезали с лица

земли..." (см. наст, изд., т. IV, стр. 53). Образ "гнезда" в применении к

собственной судьбе Тургенева неоднократно встречается в письмах его к разным

адресатам (см. Т, Письма, т. 1, стр. 41).

Расширительное значение названия "Дворянское гнездо", оттенявшее

социальную принадлежность действующих лиц романа, было замечено в критике П.

В. Анненковым, который усмотрел в этом названии оттенок горькой иронии

писателя по отношению к кругу поместного дворянства {П. В. Анненков.

"Дворянское гнездо". Роман И. С. Тургенева. - P Вести, 1859, т. XXII. Э 8.

стр. 532.}. Социальный аспект, характерный для "Дворянского гнезда",

очевидно, существовал уже и в замысле 1856 года. Сообщая в письме к В. П.

Боткину об отказе от прежних замыслов, Тургенев не случайно сопоставляет

двух "писателей с тенденциями": одного, якобы уходящего со сцены, т. е.

самого себя; и второго, пришедшего ему на смену - M. E. Салтыкова-Щедрина,

автора "Губернских очерков".

Новые упоминания о "Дворянском гнезде" в переписке Тургенева появляются

только в конце 1857 г. 22 декабря ст. ст.

1857 г. Тургенев, незадолго до того окончивший "Асю", в письме к Е. Е.

Ламберт рассказывает о своих новых литературных замыслах: "Я теперь занят

другою, большою повестью, главное лицо которой - девушка, существо

религиозное..." 1/13 января

1858 г. в письме к Панаеву Тургенев обещает привезти повесть к маю;

18/30 января сообщает о том, что он занят большой повестью, Некрасову ("план

ее известен Боткину и весьма им одобрен...") и в письме ему же от 27 марта/8

апреля обещает привезти свою "штуку" весной (Т, Письма, т. III, стр. 179,

186, 190,208).

Все это время Тургенев жил в Риме, где, по словам писателя, застали его

первые вести о намерении правительства освободить крестьян. Вести эти горячо

были встречены соотечественниками, находившимися тогда в Риме вместе с

Тургеневым (В. А. Черкасский, Н. Я. Ростовцев, В. П. Боткин и другие), -

устраивались сходки, произносились речи, обсуждалась идея создания

специального журнала для освещения важнейших сторон "жизненного вопроса" (Т,

Письма, т. III, стр. 544, 546). Тургенев и сам пишет в это время "Записку об

издании журнала "Хозяйственный указатель"". Весной 1857 г. писатель

отправляется в путешествие по Италии, посещает Германию и Францию; в начале

мая он едет в Лондон к Герцену и только 27 мая (8 июня) 1858 г. возвращается

в Россию.

Напряженная работа над "Дворянским гнездом", самый процесс написания

романа начались после возвращения писателя на родину, в спокойной обстановке

жизни в Спасском. Но и предшествующий период, насыщенный разнообразными

впечатлениями, - частые переезды в новые места, встречи с многими людьми,

беседы с Черкасским, Боткиным, Анненковым, Герценом, с другими

современниками, олицетворявшими мысль и дух века; размышления о событиях,

происходивших в русской общественной жизни, о развертывавшейся подготовке к

освобождению крестьян, о роли дворянства в атом процессе, - был периодом

интенсивного накопления материала и вынашивания основных образов и идей

романа.

П. В. Анненков, встречавшийся с Тургеневым весной 1858 г. в Дрездене,

так характеризует в своих воспоминаниях этот этап, весьма знаменательный в

истории создания романа: "^Дворянское гнездо" зрело в уме Тургенева

Тургенев обладал способностью в частых и продолжительных своих переездах

обдумывать нити будущих рассказов, так же точно, как создавать сцены и

намечать подробности описаний, не прерывая горячих бесед кругом себя и часто

участвуя в них весьма деятельно" (Анненков, стр. 424). Первое сообщение из

Спасского о "Дворянском гнезде" мы находим в письме Тургенева к Н. X.

Кетчеру от 30 июня/12 июля: "...Я охочусь (не совсем удачно) и работаю много

- тоже не знаю - удачно ли?" Более подробно рассказывается о том же в письме

к П. Виардо от 30 июля/Il августа 1858 г.: "Вот что я делал в течение

прошедших девяти дней: я много трудился над романом, который начал и надеюсь

окончить к наступлению зимы". И далее: "Я упомянул Вам о романе, который

начал писать. Как бы я был счастлив, если бы мог изложить Вам его план,

представить характеры, поставленную мною перед собой цель и проч. Я

чувствую себя в настроении для работы, а между тем жар молодости уже покинул

меня; я пишу с каким-то удивительным для себя спокойствием: лишь бы оно не

отразилось на самом произведении!" (Т, Письма, т. III, стр. 226, 230-231,

421).

Затем сообщения о романе, как и вообще деятельная переписка,

прерываются почти на месяц, - очевидно, в это время и шла самая горячая и

безотрывная работа писателя. 25 августа/6 сентября Тургенев пишет А. В.

Дружинину: "Я прибуду в Петербург - если буду жив и здоров - к 20-му

октября. Надеюсь окончить к тому времени довольно большую вещь, над которой

сижу теперь, - и подвергну ее на суд ареопага, который будет состоять из

Вас, Боткина (он тоже хочет вернуться), великого Анненкова и Писемского"

(там же, стр. 234). А 17/29 сентября в письме Н. А. Некрасову Тургенев

отодвигает возможный срок свидания в Петербурге до последних чисел октября:

"Я оттого так долго намерен здесь пробыть, что мне не хочется выехать, не

кончивши большой повести (вдвое больше "Рудина"), - которую я писал в

теченье лета", - добавляет он (там же, стр. 236).

11/23 октября этот срок - конец октября - снова отодвигается писателем.

"Я буду в Петербурге - если бог даст - к 8 ноября и привезу повесть", -

сообщает он Некрасову, с которым ведет переговоры о согласии напечатать

"Дворянское гнездо" в "Современнике" при условии, если Некрасов вернет

Тургеневу "позволение печатать 2-ое издание "Записок охотника"" (Т, Письма,

т. III, стр. 243, 575, примеч. 4).

Точных сведений о дате приезда Тургенева в Петербург в 1858 г. нет, но,

судя по его переписке, это произошло около 10 ноября ст. ст. (см. Т, Письма,

т. III, стр. 249-252). О том, как складывалась дальше работа над романом,

можно судить по отрывочным сведениям, содержащимся в письмах, в

воспоминаниях литературных друзей Тургенева и по состоянию черновой

рукописи. В один из декабрьских предновогодних понедельников 1858 г. (вернее

всего, это было 8 декабря ст. ст. - ср. Т, Письма, т. III, стр. 253 и 581 )

Тургенев сообщил E. E. Ламберт о том, что его новая повесть, как он чаще

всего называет "Дворянское гнездо", уже читалась и обсуждалась друзьями.

"Анненков за меня (так как у меня нет голоса) прочел мою повесть моим

литературным собратьям; они остались вообще довольны - но я хотел бы

услышать суд не литератора, именно Ваш суд". Из той же записки мы узнаем,

что рукопись романа еще не была отправлена в журнал, но автор явно спешил

это сделать ("теперь придется ее отдать в печать, не подвергнув ее Вашему

суду; по крайней мере я надеюсь быть в состоянии привезти Вам корректурные

листы и, в случае надобности, сделаю перемены").

Следовательно, основные доделки и "перемены" были уже к этому времени

осуществлены и прежде всего - правка, которую повлекло за собой дружеское

обсуждение романа в литературном "ареопаге". Во всяком случае 10/22 декабря

1858 г. Тургенев уже сообщал Каткову, что он принялся за другую вещь - за

статью "Гамлет и Дон-Кихот", которая с 1856 г. писалась параллельно с

"Дворянским гнездом" (точнее - Тургенев постоянно обращался то к ней, то к

"Дворянскому гнезду" после окончания работы над "Фаустом", "Поездкой в

Полесье", "Асей"). По-видимому, и на этот раз писатель обратился снова к

статье после завершения работы над "Дворянским гнездом". Зная, когда

состоялось чтение, и памятуя, что 1 января 1859 г. было получено уже

цензурное разрешение на тот номер журнала, где печатался роман (это значит,

что произведение должно было поступить в редакцию около середины декабря {В

письме Н. А. Добролюбова к С. Т. Славутинскому от 14 (26) декабря 1858 г.

сообщается о том, что роман Тургенева получил одобрение "всех читавших" и

что сам Добролюбов "читал пока лишь несколько глав, которые действительно

производят сильное впечатление" ("Огни", кн. 1. Пг., 1916, стр. 39). Из

этого сообщения видно, что к 14 (26) декабря рукопись романа была уже

перебелена, читалась и, по всей вероятности, была уже сдана в редакцию

"Современника", где Добролюбов и начал с ней знакомиться.}), мы можем

установить время работы Тургенева над основным текстом романа на ее втором,

наиболее значительном этапе.

Точных сведений о дате этого чтения не сохранилось, но по совокупности

довольно расплывчатых хронологических свидетельств И. А. Гончарова ("однажды

осенью", после возвращения Тургенева в Петербург, но не сразу, как все

ожидали, а некоторое время спустя - из-за болезни писателя) {Гончаров.

Необыкновенная история, стр. 19.}, П. В. Анненкова ("В один зимний вечер" -

1858 г.) {Анненков, стр. 425.}, а также по названному выше письму Тургенева

к E. E. Ламберт можно заключить, что коллективное чтение и обсуждение

литераторами "Дворянского гнезда" состоялись в конце ноября - начале декабря

1858 г.

В литературу, посвященную "Дворянскому гнезду", вкрались и долгое время

служили источником для различных умозаключений ошибочные сведения о дате

чтения, состоявшегося якобы 28 и 29 декабря ст. ст. 1858 г. {В письме к А.

В. Дружинину от 25 августа/6 сентября 1858 г. Тургенев называет желательных

участников обсуждения нового романа, а в письме к П. В. Анненкову от 19

февраля/3 марта 1878 г. вспоминает о тех, кто действительно присутствовал на

чтении.} Ошибка эта произошла из-за неправильно понятой записи в "Дневнике"

Никитенко, где под датой 28 декабря (суббота) сообщается: "Был у И. С.

Тургенева. Он написал новый роман совершенно в художественном направлении.

Вот это хорошо! Пора перестать делать из литературы только деловые записки о

казусных происшествиях и считать ее исключительно исправительным бичом".

Никаких указаний на то, что Никитенко был у Тургенева во время коллективного

чтения и обсуждения "Дворянского гнезда", здесь нет, как нет и вообще в

мемуарной литературе указаний на то, что Никитенко находился среди

присутствовавших на чтении.

Если судить по словам самого Тургенева {H. M. Гутьяр. Хронологическая

канва для биографии Тургенева. - Сборник Отделения русского языка и

словесности ИАН, т. LXXXVII, Э 2, СПб., 1910, стр. 37; Клемап, Летопись,

стр. 102; Т, СС, т. II, стр. 321; А. В. Никитенко. Дневник, т. II.

Гослитиздат, 1955, комментарии, стр. 570; комментарии к изданию: Анненков,

стр. 629.}, а также по воспоминаниям П. В. Анненкова и И. А. Гончарова, на

коллективном чтении, кроме этих трех лиц, присутствовали H. A. Некрасов, В.

П. Боткин, И. И. Панаев, С. С. Дудышкин, Н. Н. Тютчев, И. И. Маслов, М. А.

Языков, А. Ф. Писемский и А. В. Дружинин {Из сохранившихся свидетельств

участников чтения обычно не учитывается письмо А. Ф. Писемского к А. Н.

Майкову от 24 ноября ст. ст. 1858 г., где автор, сообщая о многих

литературных новостях Петербурга, говорит только о приезде и серьезной

болезни Тургенева, ни словом не упоминая о его романе (А. Ф. Писемский.

Письма. Изд. АН СССР, М. - Л., 1936, стр. 127. Литературный архив). Из этого

следует, что чтение состоялось не ранее 24 ноября. Близкой датой (26 ноября)

кончается последняя запись 1858 г. в неопубликованном "Дневнике" А. В.

Дружинина. Здесь тоже упоминаются многие литературные события, встречи и

обеды, но ничего не говорится о "Дворянском гнезде" (ЦГАЛИ, ф. 167, он. 3, Э

108).}.

Литературный "ареопаг", как его называл Тургенев, отнесся к новому

роману писателя чрезвычайно благосклонно. П. В. Анненков в "Литературных

воспоминаниях" так рассказывает об этом знаменательном для автора событии:

"В один зимний вечер 1858 года Тургенев пригласил Некрасова, Дружинина

и нескольких литераторов в свою квартиру с намерением познакомить их с новым

своим произведением. Сам он читать не мог, нашив себе сильнейший бронхит и

получив предписание от врача своего, доктора Шипулинского, не только не

читать ничего для публики, но даже и не разговаривать с приятелями.

Присужденный к безусловному молчанию, Тургенев завел аспидную доску и

вступал посредством нее в беседу с нами, иногда даже очень продолжительную,

что с некоторым навыком происходило довольно ловко и быстро. Чтение романа

поручено было мне; оно заняло два вечера" {Анненков, стр. 425. Последнее

утверждение поддерживается надписью Тургенева на оттиске из журнальной

публикации "Дворянского гнезда", подаренном П. В. Анненкову: "Павлу

Васильевичу Анненкову на память двукратного чтения в очках во время моей

безголосицы. От любящего его автора" (Библиотека ИРЛИ).}.

По воспоминаниям того же Анненкова, мнением которого Тургенев особенно

дорожил {Боясь, что Анненков уедет из Петербурга и не будет участвовать в

обсуждении "Дворянского гнезда", Тургенев писал А. В. Дружинину из Спасского

10/22 октября 1858 г.: "Объясните ему, как это будет для меня и неприятно и

дорого; употребите Ваше красноречие, пустите в ход лафит, дружбу, ростбиф,

литературу, шампанское и обязанность перед отечеством; удержите его в

Петербурге, - и благодарность пламенного сердца да будет Вашей наградой!"

(Т, Письма, т. III, стр. 241-242).}, автор был удовлетворен во время

обсуждения "всеми отзывами о произведении и еще более кой-какими

критическими замечаниями, которые тоже все носили сочувственный и хвалебный

оттенок" {Анненков, стр. 425.}. Анненков не приводит самих отзывов - ни

своего, ни других лиц, но из писем и воспоминаний И. А. Гончарова видно, что

ряд критических замечаний относился к образу Лизы Калитиной. Он сам называет

его "недосказанным, недопетым" в письме к Тургеневу от 28 марта ст. ст. 1859

г. ("Русская старина", 1900, N 1, стр. 13), а позднее передает слова

Анненкова, сказанные Тургеневу после чтения: "Анненков ему сказал, что не

видно источника ее религиозности - и тогда Тургенев приделал какую-то

набожную няню" {Гончаров, Необыкновенная история, стр. 21.}. Верность этого

свидетельства подтверждается тем, что Тургенев действительно после

обсуждения написал новую главу для романа о детстве и воспитании Лизы

Калитиной (глава XXXV, в автографе она отсутствует).

О роли Анненкова в создании названной главы рассказывается и в

воспоминаниях M. M. Ковалевского. По словам мемуариста, на одном из вечеров,

устроенных им для встречи с Тургеневым деятелей литературы и искусства,

Тургенев пообещал в следующий раз "прочесть вновь написанный им рассказ: "Я

сделаю это, как только рассказ вернется от Анненкова, мнения которого я

всегда спрашиваю, прежде чем напечатать что-либо". Послышался окрик: "Ну,

какая польза вам в том! Не такой уж Анненков стилист!" Тургенев ответил

опять-таки серьезно: "Анненкову я обязан тем, что вставил в "Дворянское

гнездо" целую главу, выясняющую, как сложился характер Лизы. Анненков убедил

меня, что без этого исход моего романа остается непонятным"" {М.

Ковалевский. За рубежом. (Из переписки русских деятелей за границей:

Герцена, Лаврова и Тургенева). - "Вестник Европы", 1914, Э 3, стр. 229;

сходные сведения содержатся в воспоминаниях И. Павловского (Isaac Pavlovsky,

Souvenirs sur Tourgueneff. Paris, 1887, гл. XII, стр. 171-172).}.

Анненков увидел в "самоотречении" Лизы проявление ущербности ее натуры.

Тургенев при литературной правке романа уделил большое внимание прояснению

своей позиции в этом вопросе, но критик был не вполне удовлетворен

результатами.

На том же собрании литераторов разыгрался известный эпизод объяснения

между Тургеневым и Гончаровым, заподозрившим автора "Дворянского гнезда" в

плагиате {О конфликте между Тургеневым и Гончаровым, обострившемся в период

создания романа "Накануне" и приведшем к третейскому суду писателей, см.:

Гончаров, Необыкновенная история; Гончаров и Тургенев; Анненков, стр. 441;

Л. Н. Майков. Ссора между И. А. Гончаровым и И. С. Тургеневым в 1859 и 60

годах. - "Русская старина", 1900, Э 1, стр. 5-23; Д. Д. Минаев.

Стихотворение "Парнасский приговор". - "Искра", 1860, Э 19.}.

Болезненно мнительный Гончаров увидел в романе Тургенева "сжатый, но

довольно полный очерк "Обрыва"", программу которого он читал Тургеневу в

1855 г. По утверждению писателя, "основанием" романа Тургенева взята была

развернутая в плане "Обрыва" глава о предках Райского, "сколком" с Райского

явились якобы образы Лаврецкого и Паншина, заимствованными считал Гончаров

также образы Лемма, Михалевича и Марфы Тимофеевны. Особенное раздражение

Гончарова вызвало сходство некоторых черт Лизы и Веры (религиозность,

отношения Лизы с Марфой Тимофеевной и Веры с бабушкой). Тургенев отвел

обвинения Гончарова, но по его просьбе изменил в рукописи некоторые детали

повествования. Так, первоначально в сцене объяснения Лизы и Марфы

Тимофеевны, когда старушка упрекает Лизу за ночное свидание с Лаврецким в

саду (конец главы XXXVIII), проскальзывал намек на "падение" девушки. В

черновой редакции рассказывалось подробнее о страданиях Лизы, нравственное

чувство которой подверглось суровому испытанию. После слов: "...как грубо

коснулись чужие руки ее заветной тайны!" (стр. 254, строка 10) следовал

текст: "Но она ни в чем себя винить не могла, и Лаврецкий стал ей еще

дороже. Ее любовь к нему не боялась ничего, ни даже и укоров. Она сильно и

крепко привязалась к нему". Эти строки густо зачеркнуты чернильными петлями

и вместо них под соответствующим значком на полях записан новый вариант,

также затем зачеркнутый: "Вдруг все раскрыто, все вырвано наружу, о чем она

сама еще так недавно ничего не ведала". На том же листе автографа

зачеркнуто: "она отдалась ему" (первый вариант строк: "она уже колебаться не

могла; она знала, что любит, и полюбила честно, не шутя" - стр. 254, строки

14-16). Все зачеркнутые строки сами по себе не имеют прямой аналогии в

романе Гончарова, но если допустить, что они связаны с первоначальным

замыслом Тургенева усугубить нравственную трагедию Лизы противоречием между

ее строгими нравственными, принципами и ее беззащитностью перед натиском

подлинной страсти, то можно найти сходство в любовных ситуациях, послуживших

предметом объяснений между Лизой и Марфой Тимофеевной в "Дворянском гнезде"

и между Верой и бабушкой в "Обрыве" {В тексте "Дворянского гнезда" Лиза

дважды объясняется с Марфой Тимофеевной. О первом объяснении говорилось

выше; во втором случае Марфа Тимофеевна просит у племянницы прощения за свои

несправедливые упреки (конец главы XXXIX). М. К. Клеман, не видевший

автографа, выразил предположение, что Тургенев произвел правку по просьбе

Гончарова во втором из названных эпизодов (И. С. Тургенев. Рудин. Дворянское

гнездо. "Academie", M. - Л., 1933, стр. 493; эта гипотеза в виде утверждения

повторена в комментариях к "Дворянскому гнезду": Т, СС, т. II, стр. 321).

Однако автограф не подтверждает этого предположения. На л. 192 в

соответствующем месте текста нет никаких сокращений и вычерков.}.

Об этом сходстве и говорит Гончаров в своих воспоминаниях: "Когда я

заметил ему (Тургеневу), отчего ж он не приводит в письме {За объяснением

после чтения "Дворянского гнезда" последовал обмен письмами между Гончаровым

и Тургеневым. Упоминаемое Гончаровым письмо Тургенева не сохранилось.} о

падении Веры (в плане она называлась у меня Еленой), о сценах между ею и

бабушкой, он замялся: ему, очевидно, не хотелось упоминать об этом - по

будущим своим соображениям. Но нечего делать - упомянул" {Гончаров,

Необыкновенная история, стр. 23, а также Гончаров и Тургенев, стр. 37-38.}.

В письмах Гончарова к Тургеневу от 28 марта/9 апреля 1859 г. и от 27

марта/8 апреля 1860 г. прямо названа исключенная Тургеневым сцена. В первом

из них говорится: "Разбор и переписку моих ветхих лоскутков взяла на себя

милая больная . "Это займет меня", - говорит она. Она до

слез была тронута тою сценой бабушки с внучкой, сценой, в пользу которой вы

так дружески и великодушно пожертвовали похожим на эту сцену, но довольно

слабым местом Вашей повести, чтобы избежать сходства" {Гончаров и Тургенев,

стр. 34.}.

Во втором письме - снова о той же сцене: "...я, при появлении

"Дворянского гнезда", опираясь на наши старые приятельские отношения,

откровенно выразил Вам мысль мою о сходстве этой повести с сюжетом моего

романа, как он был Вам рассказан по программе. Вы тогда отчасти согласились

в сходстве общего плана и отношений некоторых лиц между собой, даже

исключили одно место, слишком живо напоминавшее одну сцену, и я

удовольствовался" {Там же, стр. 31. В "Литературных воспоминаниях" П. В.

Анненкова также есть рассказ о том, что Тургенев "согласно с указанием И. А.

Гончарова, выключил из своего романа одно место, напоминавшее какую-то

подробность" (Анненков, стр. 441).}.

Следы устранения из текста другой детали, раздражившей Гончарова,

сохранились в том месте автографа, где рассказывается о старинном доме

Лаврецких в Васильевском и, в частности, о семейных портретах. В

окончательной редакции дано описание одного портрета - прадеда Лаврецкого

Андрея (глава XIX). А в автографе вначале упоминались три портрета (прадеда

Андрея, деда Петра и его жены Анны Павловны), затем четыре портрета (без

указания имен), и, наконец, автор остановился на одном портрете. Судя по

дальнейшей переписке, Гончарову были известны варианты, предшествующие

окончательному. Они и вызвали его подозрительность. Отвечая на объяснения

Тургенева, пытавшегося, вероятно, доказать, что родословная Лаврецких,

сходная во многих деталях с историей рода Лутовиновых (см. об этом нише),

была осуществлением давно намеченного замысла, Гончаров писал: "Вы могли

говорить об этом очень давно, и все это ничего не значит. У меня и в бумагах

есть коротенькая отметка о деде, отце и матери героя. Но говорить о четырех

портретах предков (из письма) вы не могли..." {Письмо Гончарова к Тургеневу

от 28 марта/9 апреля 1859 г. (Гончаров и Тургенев, стр. 29).}

Правка Тургенева в автографе, внесенная им при переработке романа, не

ограничивалась отдельными исправлениями, сделанными в связи с тем или иным

критическим замечанием. Она представляет собой систему дополнений и

изменений, углублявших основные идеи романа и оттенявших то новое, что

появилось в отношении автора к издавна волновавшим его проблемам счастья,

любви, долга, самопожертвования в конкретных исторических условиях конца

50-х годов. Изменения эти заключаются в следующем.

На полях в виде вставки записана наиболее значительная часть спора

Михалевича с Лаврецким - 24 строки, содержащие упреки в адрес Лаврецкого за

эгоизм, цинизм, безверие и "постыдное", сознательное бездействие. Здесь же

формулируется понятие "дела", которым "необходимо заниматься на земле"

(основная идеологическая проблема эпохи). Автором вписана фраза: "умолял его

[смело] серьезно заняться [своими крестьянами] бытом своих крестьян" - совет

Михалевича, осуществленный затем в деятельности Лаврецкого.

В разговоре тех же лиц о нравственных качествах деятеля добавлена фраза

о "нравственном вывихе" Лаврецкого, записанная ранее на полях в виде

программы с пометами "NB" и "Главное". Тургенев вписывает также строки,

вложенные в уста Михалевича, о происхождении Лаврецкого от материкрестьянки

("благодари бога, что и в твоих жилах течет честная плебейская кровь").

Писатель упорно оттеняет вставками важное для него обстоятельство - мужицкие

черты в характере Лаврецкого. Говоря о сходстве Лаврецкого с матерью (глава

VII), Марфа Тимофеевна произносит: "Ну, а молодец ты, молодед; чай,

по-прежнему десять пудов одной рукой поднимаешь?" (стр. 147). Фраза: "а ты,

Федюшка, дай мне руку" также вставлена. В дальнейшем Тургенев еще усиливает

это место "богатырскими" ассоциациями. Он добавляет после слова "руку": "О!

да какая же она у тебя толстая! Небось с тобой не упадешь". (В автографе это

дополнение отсутствует, оно сделано, очевидно, в наборной рукописи или в

корректуре.) В главе XVI к фразе "избить ее до полусмерти" (реакция

Лаврецкого на измену жены) автор добавляет вставкой: "по-мужицки" (стр.

175). Через страницу - аналогичное дополнение: "Вы со мной напрасно

пошутили; прадед мой мужиков за ребра вешал, а дед мой сам был мужик" (стр.

176). В главе XVII - снова вставка на ту же тему. Во фразе: "Марья

Дмитриевна с неудовольствием посмотрела ему вслед и подумала: "Экой тюлень,

мужик!.."" слово "мужик" добавлено позднее.

Дополняя характеристику Лаврецкого сопоставлением с Михалевичем,

Тургенев в то же время вносит дополнительные штрихи и в его портрет. В

тексте появляются 9 дополнительных строк, характеризующих бедность

Михалевича, его дурные привычки, вызванные полуголодным существованием, его

пренебрежение к одежде и по контрасту - его преданность идеалу, во имя

которого он готов подвергаться всем возможным лишениям. В этих дополнениях

обнаруживается текстуальное сходство с характеристикой Дон-Кихота в статье

Тургенева о "Гамлете и Дон-Кихоте".

Михалевич относится к эпизодическим персонажам, посвященные ему

страницы занимают скромное место в романе, но вокруг этого образа

сконцентрированы основные проблемы произведения - самая волнующая проблема

конца 50-х годов: "Что делать?", крестьянский вопрос и социально-этическая

проблематика. Тот же круг вопросов разрешался и в статье "Гамлет и

Дон-Кихот". Впервые на сходство Михалевича и тургеневского Дон-Кихота

обратили внимание А. И. Незеленов (Тургенев в его произведениях. СПб., 1885,

стр. 138) и А. Д. Галахов в статье "Сороковые годы" (Историч Вест, 1892, Э

1, стр. 143). Кроме замеченных идейных параллелей между этими двумя

образами, может быть, следовало бы еще отметить такие черты внешнего

"дон-кихотства" в Михалевиче, как его облик ("человек высокого роста и

худой", "окутанный в какой-то испанский плащ с порыжелым воротником и

львиными лапами вместо застежек"), как его беззаветная влюбленность в

"таинственную и чернокудрую" красавицу, сомнительная репутация которой не

мешала ей быть воспетой стихами, достойными прекрасной Дульцинеи. Автограф

свидетельствует о том, что Тургенев сознательно вводил и подчеркивал черты

сходства между Михалевичем и Дон-Кихотом. Основную самохарактеристику

Михалевича: "я по-прежнему верю в добро, в истину; но я не только верю, - я

верую теперь, да - я верую, верую" - Тургенев усиливает двукратным

повторением: он вставляет слова "нет в тебе веры, нет теплоты сердечной" в

реплику Михалевича, упрекающего Лаврецкого в вольтерьянстве (стр. 203), и

фразы: "Помещик, дворянин - и не знает, что делать! Веры нет, а то бы знал;

веры нет - и нет откровения" в разговор о предстоящей деятельности

Лаврецкого (стр. 204).

Лучшим авторским комментарием к этим высказываниям Михалевича является

следующее место статьи "Гамлет и Дон-Кихот": "Что выражает собою Дон-Кихот?

Веру прежде всего; веру в нечто вечное, незыблемое в истину,

находящуюся вне отдельного человека, не легко ему дающуюся, требующую

служения и жертвы". И в другом месте: "...он верит, верит крепко и без

оглядки. Оттого он бесстрашен, терпелив, довольствуется самой скудной пищей,

самой бедной одеждой...".

Трудно не заметить сходства этих слов с характеристикой Михалевича в

романе, с описанием признаков и привычек его застарелой бедности: изношенной

одежды, неопрятности, жадности к еде. И все это - в сопоставлении с его

несокрушимым идеализмом и искренними заботами о судьбах человечества, о

собственном призвании (стр. 204). Важно отметить, что эти детали

характеристики Михалевича вписаны Тургеневым на полях рукописи.

Несомненна симпатия, с которой писатель относится к Михалевичу,

несмотря на смешные его черты. В статье мы находим объяснение и этой

особенности авторского отношения: "...в донкихотстве нам следовало бы

признать высокое начало самопожертвования, только схваченное с комической

стороны" ("чтобы гусей не дразнить", - добавляет автор в другом месте). По

мысли Тургенева, "крепость нравственного состава" Дон-Кихота придает

"особенную силу и величавость всем его суждениям и речам, всей его фигуре,

несмотря на комические и унизительные положения, в которые он беспрестанно

впадает". "Он знает в чем его дело, зачем он живет на земле, а это - главное

знание". На стороне Михалевича, энтузиаста и мечтателя, - силы прогресса,

"без них бы не развивалась история". И наконец еще одна деталь,

свидетельствующая о намеренном сопоставлении писателем Михалевича с

Дон-Кихотом. Глава о Михалевиче кончается, как известно, сентенцией о

доброте как важном элементе нравственного облика человека: "Будь только

человек добр - его никто отразить не может" (в рукописи первоначально было:

"Михалевич был добряк"). Статья -"Гамлет и Дон-Кихот" также завершается этой

мыслью применительно к Дон-Кихоту. Автор приводит в этой связи подлинное имя

своего героя Alonso ei Bueno, что и переводится как Алонзо добрый.

Другая значительная категория авторских вставок в текст романа

объединяется темой религии. Писатель делает множество вставок на полях

автографа и на отдельных страницах, касающихся идей христианской морали,

понятий смирения и долга, философских и культовых основ религии. Вставки эти

по содержанию распадаются на две разные части. Одна из них, теснее всего

связанная с образом Лизы Калитиной, оттеняем этическую сторону

религиозности, способствующей воспитанию нравственной цельности, твердости

убеждений, готовности к самопожертвованию во имя блага ближних, -

воспитывающей в конечном счете чувство родины. Характерны испещренные

вставками страницы, где описывается молитва обездоленных людей, ищущих в

церкви утешения (стр. 230, 281). Писатель дополнительно вводит в текст

диалог между Лаврецким и Лизой о значении религии в истории человечества, о

смысле христианства (стр. 210); делает большую вставку о патриотизме и

народолюбии Лизы (стр. 234), заключающую сцену спора Лаврецкого и Паншина

(весь монолог Паншина, обнаруживающий его прозрение к России и поверхностное

западничество, также вписан на полях автографа); вставлена мотивировка

решения Лизы уйти в монастырь ("Я все знаю, и свои грехи, и чужие, и как

папенька богатство наше нажил; я знаю все. _Все это отмолить, отмолить

надо_" {Вставлено подчеркнутое курсивом.}, стр. 286). Неоднократно

уточняются в тексте те места, где говорится о религиозных расхождениях

Лаврецкого и Лизы. В этом смысле обращает на себя внимание

последовательность правки в описании "молитвы" Лаврецкого во время обедни,

на которую он пришел по просьбе Лизы после известия о смерти Варвары

Павловны (конец главы XXXI). Уже в первоначальном варианте текста

говорилось, что Лаврецкий, давно не посещавший церкви и не обращавшийся к

богу, не произносил и теперь никаких молитвенных слов, а только проникся

чувством смирения и умиления при воспоминании о детской своей вере в

ангела-хранителя. Далее в автографе следовал текст: "Много лет прошло с тех

пор, снова его души коснулся ангел, и он знал, он чувствовал его увлекающую

и недремлющую руку". Затем Тургенев решительно зачеркивает этот текст и

добавляет детали, как бы оправдывающие умиление Лаврецкого и объясняющие его

состояние внешними впечатлениями. Автор вписывает: "Ему было и хорошо и

немного совестно. Чинно стоявший народ, родные лица, согласное пение, запах

ладану, длинные косые лучи от окон, самая темнота стен и сводов - все

говорило его сердцу" (стр. 227). При дальнейшей отделке этого места, уже не

в автографе, он еще раз добавляет: "он без слов даже не молился". А в главе

XXXIV вписывает не вызывающую сомнений фразу: "В одном только они

расходились; но Лиза втайне надеялась привести его к богу" (стр. 234).

Тургенев подчеркнул стихийно возникшее стремление Лаврецкого вырваться

из круга христианских представлений о долге смирения, отрицавших право

человека на счастье. Особенно характерна правка в сцене объяснения Лизы и

Лаврецкого перед приглашением Калитиных в Васильевское (глава XXIV, стр.

199). Первоначально в автографе разговор о женитьбе Лаврецкого занимал всего

три строки:

"Зачем же вы женились на ней, - прошептала Лиза и потупила глаза.

Лаврецкий быстро встал со стула.

- Не сердитесь, простите меня, - торопливо произнесла Лиза".

Затем автор дополняет ответ Лаврецкого рассказом о своей неопытности и

вводит реплику Лизы о необходимости "исполнять наш долг", которую, снова

заключает словами: "Лаврецкий быстро поднялся со стула" (см. варианты

чернового автографа к стр. 199, строки 17-29).

Возвратившись к этому месту при доработке, Тургенев сделал на полях

против последней фразы помету с восклицательным знаком: "Злее!". В

соответствии с этой пометой рассуждение Лизы о долге он заменяет известными

нам по окончательному тексту словами: "но тогда надо будет покориться; я не

умею говорить, но если мы не будем покоряться...", а фразу "Лаврецкий

поднялся со стула" заменяет более резкой: "Лаврецкий топнул ногой". В

дальнейшем Тургенев еще усиливает реакцию Лаврецкого на слова Лизы, вставив

слова "стиснул руки" (в автографе этих слов нет). В этом же смысле

характерно дополнение в главе XXIX (разговор Лаврецкого с Лизой о Паншине),

где Тургенев вписывает в реплику Лаврецкого "Умоляю вас, не выходите замуж

без любви" слова: "по чувству долга, отречения что ли... Это то же

безверие".

Имеются в автографе и другие вставки, относящиеся также к религиозной

проблематике, но отличающиеся совсем другой, сатирической тональностью. ХК

таким вставкам, появившимся в тексте романа на последней стадии работы

писателя, относится, в частности, описание суетной набожности барства в

сцене всенощной в доме Калитиных (глава XXXII).

Изменения, вносившиеся Тургеневым в текст романа во второй половине

декабря и уже не попавшие в черновой автограф, продолжали намеченную

писателем ранее перестройку основных образов романа. Так, в текст романа

введены отсутствующие в автографе разговор Лаврецкого и Лизы о христианстве

(стр. 210-211, строки 33-4), второй разговор тех же лиц о боге (стр. 219,

строки 6-8) и упоминавшаяся уже выше глава о народных источниках

религиозности героини (стр. 233-244); соответственно вставлена фраза об

"Агашиных следах в Лизе" на стр. 286 (строка 4).

Из приведенных примеров видно, что самым значительным изменениям в

процессе создания "Дворянского гнезда" подвергся образ Лизы Калитиной. Иными

стали не только отдельные черты ее облика, видоизменился самый замысел этого

персонажа. В первоначальном слое черновой рукописи почти отсутствовала

интеллектуальная характеристика героини, зато значительно рельефнее

выделялись черты, оттенявшие ее милую женственность: "чистая женская душа",

кротость смирения, мягкая набожность, взгляд "честный и невинный", "доброе

молодое лицо", "чистый, несколько строгий профиль", голос "тихий",

"говоривший простые, добрые вещи", движения исполнены "ласковой важности",

"и так легко ходит". Эта "ангелоподобность" облика Лизы подчеркивалась в

тексте словами Лаврецкого: "Вы добры, как ангел" (гл. XXVI), "Вы, ангел

по-прежнему" (гл. XXIX). Автохарактеристика Лизы ("у меня своих слов нету",

гл. XXVI) подтверждалась авторским текстом. В окончательной редакции текста

сохранилась фраза о "редких замечаниях и возражениях" Лизы в разговорах с

Лаврецким и о том, что она "так мило, так внимательно" умела его слушать.

Это - следы первоначального намерения автора показать Лизу в основном через

ее поступки, а не через ее слова. Рассуждения Лаврецкого о боге, о любви, о

долге, адресованные Лизе, в первом слое черновой рукописи завершались лишь

краткими авторскими ремарками: "Лиза вздохнула", "Лиза побледнела", "Лиза

взглянула" и т. п. Но постепенно Тургенев насыщает текст деталями,

свидетельствующими о силе ее характера, об уме и о самостоятельности ее

взглядов. Лиза начинает возражать Лаврецкому. Вписываются фразы: все тело ее

слегка затрепетало, но она не замолчала", "продолжала Лиза, как будто не

расслышав его" (гл. XXTV, стр. 198). Вписываются, как уже говорилось, и

сцены споров Лаврецкого с Лизой, в которых она порицав! слабости Лаврецкого,

требует от него объяснения его поступков, вступает с ним в разговор о

христианстве, утверждает свое понятие долга.

Обещание Лизы помолиться за Лаврецкого первоначально вызывало у него

лишь реакцию "умиления" ее добротой. Затем Тургенев вставляет в текст

рассуждение Лизы о смерти в ее христианском осмыслении и слова об "умилении"

заменяет словами о "невольном удивлении" (стр. 210).

С каждой вставкой образ Лизы все усложняется и все полнее выражает

отношение Тургенева к ее нравственным исканиям.

Еще в Э57 году, в цитировавшемся выше письме к E. E. Ламберт, Тургенев,

говоря, что к героине новой его повести он был приведен "наблюдениями над

русской жизнью", добавлял: "...не скрываю от себя трудности моей задачи, но

не могу отклонить ее от себя" (Т, Письма, т. III, стр. 179).

Трудность заключалась в том, что мотивы, настойчиво звучавшие у

Тургенева в произведениях середины 50-х годов (смирение перед "неодолимыми"

стихиями природы и общественной жизни, культ самопожертвования в борьбе

между естественными стремлениями человека и веригами долга), вступили в

сложное противоречие с историческими условиями конца 50-х годов. В поисках

тех нравственных начал, которые способствовали, по его мнению, формированию

сильной и цельной, стойкой и самоотверженной натуры, Тургенев и в

"Дворянском гнезде" обращается к религии как к источнику национальных и

народных по своему характеру этических традиций, но как писатель-реалист он

не мог не видеть тех антиобщественных, реакционных тенденций, которые были

заложены в догмах христианской морали. Отсюда в романе столь контрастное

изображение народной и барской религиозности. Отсюда же те колебания в

авторском отношении к образу героини, которые так очевидны при сопоставлении

этических убеждений Лизы и Лаврецкого.

Называя "безверием" Лизино отречение от счастья, Лаврецкий всем своим

опытом убеждает Лизу исключить из понятия долга самопожертвование в любви.

"Поверьте мне - я имею право это говорить: я дорого заплатил за это право"

(стр. 222 - вписано). Так рассуждает человек, для которого проблема долга

является основной проблемой, а чувство веры - веры в истину, в высокий идеал

- основной потребностью. Только из этого примера видно, какой сдвиг

произошел в отношении Тургенева к тем вопросам, которые ставились и по-иному

разрешались в "Фаусте" и "Асе" {Ср. в "Фаусте" (стр. 50): "...жизнь не шутка

и не забава, жизнь даже не наслаждение... жизнь - тяжелый труд. Отречение,

отречение постоянное - вот ее тайный смысл, ее разгадка; не исполнение

любимых мыслей и мечтаний, как бы они возвышенны ни были, - исполнение

долга, вот о чем следует заботиться человеку; не наложив на себя цепей,

железных цепей долга, не может он дойти, не падая, до конца своего

поприща".}.

Лаврецкий не отказывается от счастья, он видит его в гармоническом

сочетании естественных влечений и общественно-полезной деятельности:

"...Лиза не чета той: она бы не потребовала от меня постыдных жертв; она не

отвлекла бы меня от моих занятий; она бы сама воодушевила меня на честный,

строгий труд, и мы пошли бы оба вперед к прекрасной цели" (стр. 226). В этих

мечтах нет философии отречения, нет противопоставления понятий счастья и

долга, любви и "дела". Только вмешательство враждебных обстоятельств, косной

среды, антигуманных нравственных законов, категорий не вечных и подлежащих

изменению, заставляет Лаврецкого смириться. Но когда совершился, наконец,

перелом в его жизни, когда "он действительно перестал думать о собственном

счастье, своекорыстных целях", когда стал хорошим хозяином, он, почувствовав

себя конченым человеком, уже ушел с исторической сцены. В самой сюжетной

ситуации не утверждение, а критика аскетического самоотречения, и первым

доказательством этого служит написанный Тургеневым позднее роман "Накануне",

доказывающий возможность гармоничного сочетания чувства свободной любви и

гражданского долга.

Во многом предвосхитила образ Лизы Калитиной героиня повести Тургенева

"Ася": она напоминает Лизу и своей нравственной чистотой, и правдолюбием, и

способностью к сильным всепоглощающим страстям. И она, как Лиза Калитина,

воспитана в духе народных национальных традиций, и она мечтает "пойти

куда-нибудь далеко, на молитву, на трудный подвиг". Но, напоминая Асю, Лиза

Калитина не повторяет ее. Образ любимой героини Тургенева является развитием

заветных мыслей писателя, возникших еще в 1856 г., но значительно

усложнившихся в4 период создания "Дворянского гнезда". Тургенев не только

восхищается Лизой, но и судит ее. Он видит не только сильные стороны ее

нравственных убеждений, но и губительную силу воспитавших ее религиозных

устоев. Не только женственная, но и сильная, не только чувствующая, но и

размышляющая, Лиза уходит в монастырь, никому не принеся счастья своим

поступком. Более того, жестокая непреклонность ее религиозных убеждений

нравственно обезоруживает Лаврецкого. А между тем в характере Лизы заложены

силы, которые могли бы найти лучшее применение. Ее твердость духа и высокое

представление о долге граничат с непримиримостью и подвижничеством. Чуждая

эгоизма, она уходит в монастырь не только в порыве отчаяния за свою судьбу,

но и в надежде исправить зло на земле. Гражданские эти черты тесно связаны с

патриотизмом и демократизмом Лизы, с ее близостью к народной русской жизни

{С. М. Степняк-Кравчинский в предисловии к английскому переводу "Дворянского

гнезда" писал о Лизе как о натуре не выдающейся, но русской и милой сердцу

своей нравственной силой и красотой. Критик отмечал, что "в этой серьезной

девственной душе скрыты великие задатки будущего, и что страна, в которой

мужчины могут рассчитывать на поддержку таких женщин, имеет право надеяться

на лучшую долю" (Собрание сочинений, ч. VI. СПб., 1908, стр. 229).}. Не

случайно Тургенев так подробно рассказывает о детстве Лизы, о духовном

влиянии на нее крестьянской женщины Агафьи, которая воспитывала подрастающую

душу не сказками, а рассказами о житии "святых мучеников", которые "даже

царей не боялись".

От решительного разрыва Лизы со средой, от независимости ее чувств и

поступков - один шаг до судьбы Елены Стаховой {В статье А. И. Белецкого

"Тургенев и русские писательницы 30-60-х гг.", посвященной выяснению

реальных источников литературных образов Тургенева, говорится: "Судьба

охотно сводила Тургенева с самыми яркими и противоположными друг другу

женскими личностями его эпохи: в 1848 г. она познакомила его с Н. А. Герцен,

у которой так много общего - насколько мы можем судить теперь - и с Лизой

Калитиной, и с Еленой Стаховой..." (Творч путь Т, Сб, стр. 139).}.

Именно так понял Лизу и Гончаров, обеспокоенный ее сходством с образом

Веры, которая в одном из первых вариантов "Обрыва" уходила за Марком

Волоховым. Он писал по этому поводу Тургеневу: "...я было обрадовался, когда

вы сказали, что предметом задумываемого вами произведения ("Накануне")

избираете восторженную девушку, но вспомнил, что вы ведь дипломат: не хотите

ли обойти или прикрыть этим эпитетом другой (нет ли тут еще гнезда,

продолжения его, т. е. одного сюжета, разложенного на две повести и

приправленного болгаром)" {Из письма к Тургеневу от 28 марта/9 апреля 1859

г, (Гончаров и Тургенев, стр. 32).}.

Изменения, внесенные Тургеневым в освещение центральных персонажей

романа, свидетельствуют о том, что многие коренные вопросы, определявшие

первоначальный замысел произведения, были додуманы и пересмотрены писателем

в ходе работы. И это понятно: произведение, задуманное автором в 1856 году и

осуществленное в конце 1858 года, не могло не отразить существенных перемен

во взглядах и настроениях писателя. Идеологически между 1856 и 1859 годами у

Тургенева пролегает грань, измеряемая не тремя годами, а целым десятилетием:

от круга идей, связанных с последствиями реакции после разгрома революции

1848 года - философского и исторического пессимизма, совершен переход к

идеологии конца 50-х - начала 60-х годов с характерным для нее подъемом

политической активности, возрождением надежд на лучшее будущее, новым

интересом к этической проблематике эпохи {Связь проблематики "Дворянского

гнезда" с эпохой конца 50-х годов замаскирована у Тургенева отсылкой к 1842

году - времени действия романа. Трудно сказать, чем была вызвана эта

маскировка, но важно отметить, что в рукописи указание времени действия

появилось на полях в виде вставки в текст, не содержащий вначале

хронологических определений, и что 1842 год возник в этой вставке после

длительных колебаний автора. Вначале был указан 1850 год, затем

последовательно: 1849, 1850, 1845, 1849 гг., и только после этого писатель

остановился на 1842 годе.}.

Перелом в настроениях и взглядах писателя между 1856 и 1859 годами

отразился и в переписке его за эти годы, в частности в письмах Тургенева к

E. E. Ламберт - лицу, весьма близкому писателю на протяжении ряда лет и

особенно в период создания "Дворянского гнезда".

В 1856 году письма Тургенева к этой корреспондентке пронизаны

настроениями опустошенности, мыслями о суетности человеческих исканий перед

лицом смерти, о бессмысленности всякого протеста против зла, об

"удовольствии смирения". "Должно учиться у природы ее правильному и

спокойному ходу, ее смирению", - писал Тургенев 10/22 июня 1856 г. И дальше:

"У нас нет идеала, а идеал дается только сильным гражданским бытом,

искусством (или наукой) и религией" (Т, Письма, т. II, стр. 366).

В следующие годы, когда политическая обстановка в России резко

изменилась в связи с подготовкой к крестьянской реформе, меняется и характер

писем Тургенева к E. E. Ламберт. В них нет уже прежнего пессимизма,

абстрактно-философских рассуждений. Все помыслы писателя устремлены к

родине, к нему возвращается прежняя жажда деятельности - литературной и

общественной.

3/15 ноября 1857 г. он пишет из Рима: "А что делается у нас в России?

Здесь ходят разные противоречащие слухи. Если б не литература, я бы давно

вернулся в Россию; теперь каждому надобно быть на своем гнезде. В мае месяце

я надеюсь прибыть в деревню - и не выеду оттуда, пока не устрою моих

отношений к крестьянам. Будущей зимой, если бог даст, я буду

землевладельцем, но уже не помещиком и не барином". И в том же письме он

добавляет: "...я почувствовал желание приняться за работу" (Т, Письма, т.

III, стр. 162-164).

И в следующем письме к Ламберт, от 22 декабря ст. ст. 1857 г. - снова о

России и снова о деле: "Я здесь в Риме все это время много и часто думаю о

России. Что в ней делается теперь'' До сих пор слухи приходят все

довольно благоприятные; но затруднений бездна, а охоты, в сущности, мало.

Ленив и неповоротлив русский человек, и не привык ни самостоятельно мыслить,

ни последовательно действовать. Но нужда- великое слово! - поднимет и этого

медведя из берлоги" (там же, стр. 179). Здесь же писатель сообщает о том,

что наблюдения над русской жизнью привели его снова к "Дворянскому гнезду".

Как видим, вместе с вопросом "Что делать?", волновавшим всю передовую

русскую общественную мысль, перед Тургеневым как писателем со всей силой

встал и другой, связанный с первым вопрос: "Кто будет делать?".

Отчасти эта тема была поставлена Тургеневым уже в "Асе" - в той мере, в

какой вопрос о деятельных силах общества был связан с проблемой "лишнего

человека" в новых условиях. Но писатель хорошо понимал, что эту широкую

проблему нельзя ограничивать критикой "возящегося с собою лица", а кругозор

литератора - "одним лирическим щебетанием" (из письма к Л. Н. Толстому от

17/29 января 1858 г.). "Я очень рад, что "Ася" тебе понравилась; желаю,

чтобы и публике она пришлась по вкусу, хотя время теперь, кажется, вовсе не

туда глядит", - пишет он Некрасову 18/30 января 1858 г., извещая его о ходе

работы над новым своим произведением - "Дворянским гнездом", которым

писатель и надеялся ответить на запросы времени.

Время требовало новой оценки движущих сил истории. Нужно было решить,

каким должен и может быть истинный деятель в эпоху назревавшего

социально-экономического переворота, причем ответа на этот вопрос писатель

искал и в собственных наблюдениях над окружающими его людьми, и в уроках

недавнего прошлого, и в современных социальных теориях. В "Дворянском

гнезде" нашли отражение различные стороны этой проблемы, но больше всего

писателя занимал аспект нравственно-психологический {О сложном соотношении

этических представлений Тургенева и социальной проблематики эпохи см. в

работах: Г. А. Вялый. "Тургенев и русский реализм", изд. "Сов. писатель".

М. - Л., 1962, гл. V; Г. Б. Курляндская. "Этическая тема в творчестве

Тургенева". - Ученые записки Орловского Гос. педагогического ин-та, т 17.

Орел, 1963, стр. 85-129.}.

В период, когда писалось "Дворянское гнездо",

революционно-демократическая критика выступила с рядом статей, по-новому, с

социальных позиций освещавших трагедию "лишнего человека", недавнего

положительного героя русской жизни.

Еще в конце 1857 г. Н. А. Добролюбов в рецензии на "Губернские очерки"

Салтыкова-Щедрина (С, 1857, Э 12) писал об "ответственности окружающей

среды" за нравственную гибель образованных и одаренных натур, выродившихся в

"апатические безличности", спасавшихся в "мефистофельстве", спившихся с

кругу или пустившихся в мошенничество. Рецензент писал: "Читатели, конечно,

прочли уже "Губернские очерки" и потому, верно, знакомы с некоторыми из

талантливых натур, очерченными г. Щедриным. Но не все, может быть,

размышляли о сущности этого типа и о значении его в нашем обществе"

{Добролюбов, т. I, стр. 185.}. Всем ходом дальнейших рассуждений критик

подводит к мысли, что лень, бездеятельность, тунеядство и другие пороки

обещавших многое личностей чаще всего обусловлены не природными задатками, а

"бессилием противиться внешним условиям", т. е. причинами социальными.

Более подробно и в применении к творчеству самого Тургенева сущность

типа "лишнего человека" и значение его в современном обществе раскрывались в

статье Чернышевского "Русский человек на rendez-vous", появившейся в

апрельском номере "Атенея" за 1858 г. Статья была посвящена разбору повести

Тургенева "Ася", напечатанной в январе того же года в "Современнике", и

отвечала на вопрос, могут ли люди, подобные герою этой повести, быть

деятелями нового исторического периода.

Основная беда героя повести "Лея", по мысли Чернышевского, в его

прирожденной "неспособности понимать вещи": он не привык понимать ничего

великого и живого, потому что слишком мелка и бездушна была его жизнь, мелки

и бездушны были "все отношения и дела, к которым он привык".

Сословная биография героя "и его собратьев", определившая их

неспособность к решительным действиям в настоящем, заставляла задуматься и о

будущем: "...только их дети и внуки, воспитанные в других понятиях и

привычках, будут уметь действовать как честные и благоразумные граждане, а

сами они теперь не пригодны к роли, которая даемся им" {Чернышевский, т. V,

стр. 172.}. Таков был приговор революционно-демократической критики

дворянскому герою как действующему лицу новой исторической формации.

Тот же вопрос рассматривался и Тургеневым в его романе "Дворянское

гнездо", само название которого подчеркивало направленность мысли автора.

Как и Чернышевский, Тургенев основывал свое суждение об одном из лучших

представителей дворянских гнезд в России не только на его субъективных

качествах, но и на тех объективных условиях, которые влияли на формирование

личности в типичных для крепостного уклада обстоятельствах. История рода

Лаврецких объясняет многое в поведении и духовной ущербности героя,

искалеченного воспитанием, растратившего природную энергию на борьбу с самим

собой и с враждебной мелочной стихией быта, не нашедшего счастья для себя и

не принесшего его никому на земле.

Как и Чернышевский, Тургенев связывает вопрос "о счастье или несчастье

навеки" с понятием гражданской пользы. Не находящие исхода стремления

Лаврецкого к гармонической любви в такой же мере значимы для определения его

духовной сущности, как и его общественная трагедия: поиски полезного дела и

ранний уход с исторической сцены. Тургенев, как и Чернышевский, пришел в

своем романе к мысли, что современное поколение дворянской интеллигенции,

даже в лице ее лучших представителей, осознавших задачи времени, ближе всего

стоящих к народу, наиболее честных и самоотверженных, не способно возглавить

силы прогресса - оно неизбежно должно уступить место "детям и внукам,

воспитанным в других условиях и привычках". Таков несомненный смысл

заключительных страниц "Дворянского гнезда".

В черновом автографе романа имеются строки, не вошедшие в окончательный

текст эпилога; в них с особенной ясностью проступала мысль автора о

зависимости жизнедеятельных сил общества от среды, от исторических

обстоятельств. Вместо известных слов Лаврецкого, обращенных к молодому

поколению: "...вам не придется, ~ будет с вами" (стр. 293) - в рукописи

сохранился следующий текст: "Вы не заражены своим прошедшим, вас не

вывихнули с молодости, вы не узнаете невозвратимых утрат борьбы с самим

собою - вы прямо возьметесь за дело!" И далее: "Примите тайное, безвестное

для вас благословение человека, который уже перестал идти, но не перестал

глядеть вперед и следить за жизнью" (см. варианты к стр. 293, строки 27-33).

Более подробно, чем в окончательном тексте, в автографе раскрыто и

содержание самого "дела" Лаврецкого, которому он посвятил себя, отказавшись

от "собственного счастья, от своекорыстных целей". Лаконичная фраза: "Он,

насколько мог, обеспечил и упрочил быт своих крестьян" - в рукописи является

частью обширного периода: "...он обеспечил и упрочил быт своих крестьян,

поднял их нравственно, вселил в них, вместе с сознанием упроченной

собственности, чувство обязанности и чувство права - те чувства, которыми до

сих пор так еще бедна богатая русская душа" {Это место прочтено в

исследовании А. Гранжара неточно, что и привело автора к ошибочному

толкованию текста (La comtesse Lambert et "Nid de seigneurs", стр. 221).}.

В литературе, посвященной "Дворянскому гнезду", высказаны разные точки

зрения на то, как реагировал Тургенев на статью Чернышевского "Русский

человек на rendez-vous". Прямых высказываний Тургенева по этому поводу не

сохранилось. А очевидная общность целого ряда проблем, поставленных в статье

Чернышевского и в романе Тургенева, трактуется в одних работах как результат

идейного влияния революционно-демократической критики на писателя {М. О.

Габель. Роман Тургенева "Дворянское гнездо" в общественно-политической и

литературной борьбе конца 50-х годов. - Ученые записки Харьковского госуд.

библиотечного ин-та, 1956, вып. II, стр. 219.}, в других - как полемический

отклик Тургенева на чуждые ему взгляды {Г. Н. Антонова. Чернышевский и

Тургенев о "лишних людях". - В кн.: Н. Г. Чернышевский. Статьи, исследования

и материалы, 3. Саратов, 1962, стр. 92-106.}.

Высказанные точки зрения не исключают друг друга. Тургенев не мог

принять и не отразил в "Дворянском гнезде" революционную программу

демократов, предусматривающую полную смену руководящих классов; оставаясь на

позициях либерала-постепеновца, писатель возлагал большие надежды на

нравственное обновление дворянства как путь к сохранению его руководящей

исторической роли. Именно потому в романе так много внимания уделяется

нравственной характеристике основных героев. Писатель тщательно отбирал и

выделял черты, определяющие, по его выражению, "крепость нравственного

состава" личности - и прежде всего такие, как вера в идеал, деятельная

энергия, сознание гражданского долга, близость к народу, чувство родины,

способность к подвигу, самоотверженность, доброта. Все это и составляет

обязательный этический комплекс, без которого писатель не мыслил себе

положительного героя, борца за прогресс.

Можно ли приобрести нравственные качества, которыми человек не обладает

с рождения? Тургенев отвечает на этот вопрос многими страницами в

"Дворянском гнезде", посвященными проблеме становления личности в

зависимости от среды, системы воспитания, идейных влияний, субъективного

стремления к самоусовершенствованию. В этом смысле особенно значимы

биографии Лаврецкого, Лизы, Паншина. Тургенев в лице Михалевича заново

присматривается и к облику политических мечтателей 30-х годов, цельные

натуры которых не потеряли для писателя своего обаяния и своего

воспитательного значения в годы, когда писался роман. В плане формирующих

сознание народных традиций рассматривает Тургенев и религиозно-нравственную

стихию, в лучших своих проявлениях способствующую, по его мнению, воспитанию

стоицизма, подвижничества, чувства долга. Утверждение мысли о возможности

нравственного обновления общественных сил писатель считал важной

практической задачей {В письмах Тургенева, написанных в тот же период и

обращенных к молодежи, четко формулируется задача нравственного

самоусовершенствования. Так, в письме к А. Н. Апухтину от 29 сентября/11

октября 1858 г. говорится: "...если Вы теперь, в 1858-м году, отчаиваетесь и

грустите, что же бы Вы сделали, если б Вам было 18 лет в 1838-м году, когда

впереди все было так темно - и так и осталось темно? Вам теперь некогда и не

для чего горевать; Вам предстоит большая обязанность перед самим собою: Вы

должны себя делать, человека из себя делать Помните, что много молодых

людей, подобных Вам, трудятся и бьются по всему лицу России; Вы не одни -

чего же Вам больше? Зачем отчаиваться и складывать руки? Ну если другие то

же сделают, что же выйдет из этого? Вы перед Вашими (часто Вам не

известными) товарищами нравственно обязаны не складывать руки" (Т, Письма,

т. III, стр. 238).}. По всей вероятности, этим и объясняется устранение из

первого отдельного издания "Дворянского гнезда" (1859) эпиграфа, имевшегося

в черновой рукописи романа и в тексте, опубликованном в "Современнике".

Смысл эпиграфа ("На что душа рождена, того бог и дал") противоречил

этической устремленности замысла романа в его последней редакции.

Вот этот нравственно-психологический аспект темы передового

современника, рекомендующий автора сторонником эволюционного накопления сил,

а не революционной их перестановки по социальному признаку, и можно

рассматривать как полемику с позицией демократов. Однако ряд признаков в

автографе "Дворянского гнезда" свидетельствует о том, что писатель вносил

некоторые поправки в свою позицию, очевидно, под воздействием мысли

Добролюбова и Чернышевского. Как уже говорилось, история рода Лаврецких и, в

частности, факт происхождения Федора Лаврецкого от матери-крестьянки

появились в тексте уже на первой стадии его создания. Но при дальнейшей

работе автор настойчиво подчеркивает вставками естественный демократизм

этого персонажа, его физическое здоровье, мужицкий облик, богатырскую силу,

природную энергию, не свойственную вырождающимся потомкам аристократических

родов. Все эти черты нужны были писателю для того, чтобы представить на суд

современников наименее уязвимого представителя своего класса, наиболее

жизнеспособного, наиболее близко стоящего к народу. Позднее, по поводу

"Отцов и детей", Тургенев в письме к К. К. Случевскому, объясняя избранную

им позицию, говорит: "...эстетическое чувство заставило меня взять именно

хорошего представителя дворянства, чтобы тем вернее доказать мою тему: если

сливки плохи, что же молоко?" В том же письме он обобщает: "Вся моя повесть

направлена против дворянства как передового класса" (Т, Письма, т. IV, стр.

384). Осуждение Лаврецкого как деятеля, "переставшего идти вперед",

освобождало путь для нового тургеневского героя - разночинца.



istoriya-mezhdunarodnih-otnoshenij-obshestvennie-nauki.html
istoriya-mirovih-religij-i-drevnih-verovanij-testi-yavlyayutsya-intellektualnoj-sobstvennostyu-nct-zapreshaetsya-bez.html
istoriya-mirovoj-literaturi-napravlenie-podgotovki.html
istoriya-mirovoj-zhurnalistiki-stranica-22.html
istoriya-missionerskoj-deyatelnosti-russkoj-pravoslavnoj-cerkvi-i-sovremennost.html
istoriya-monofizitov-posle-halkidonskogo-sobora-mihail-emmanuilovich-posnov-1874-1931.html
  • university.bystrickaya.ru/glava-3-razobratsya-i-reshit-dlya-sebya-kto-i-chto-yavlyaetsya-svoim-a-kto-i-chto-chuzhim.html
  • textbook.bystrickaya.ru/istoriya-biatlona.html
  • zadachi.bystrickaya.ru/processor-k1810vm89-chast-7.html
  • report.bystrickaya.ru/itogi-iv-respublikanskoj-diagnostiki-obrazovatelnih-dostizhenij-uchashihsya-vipusk-4-izdatelstvo-biro-stranica-16.html
  • reading.bystrickaya.ru/kompleksnij-razdel-182-kakie-oshusheniya-kak-pravilo-voznikayut-posle-vhozhdeniya-v-pokoj.html
  • uchit.bystrickaya.ru/tema-18-obshee-makroekonomicheskoe-ravnovesie-uchebno-metodicheskij-kompleks-uchebnaya-disciplina-ekonomicheskaya-teoriya-specialnost.html
  • bukva.bystrickaya.ru/mu-centralizovannaya-bibliotechnaya-sistema-g-shadrinska-stranica-2.html
  • shpargalka.bystrickaya.ru/vopros-osobennosti-organizacii-shkolnoj-matematicheskoj-pechati-uchebno-metodicheskij-kompleks-po-discipline-tehnologiya.html
  • literature.bystrickaya.ru/d16-k-51-gsp-4-127994.html
  • urok.bystrickaya.ru/problesk-vo-mgle-ryabin-stranica-3.html
  • pisat.bystrickaya.ru/temi-individualnih-zadanij-samostoyatelnie-raboti-klassifikaciya-materialov-po-himicheskomu-sostavu-metallicheskie-materiali-nemetallicheskie-materiali-i-t-d.html
  • composition.bystrickaya.ru/polozhenie-minskij-gosudarstvennij-dvorec-detej-i-molodezhi-oprovedenii-5-go-etapa-kubka-evropi-otkritogo-mezhdunarodnogo-turnira-po-novusu.html
  • composition.bystrickaya.ru/permskij-filial.html
  • write.bystrickaya.ru/federalnoe-gosudarstvennoe-byudzhetnoe-uchrezhdenie.html
  • ekzamen.bystrickaya.ru/smyagchayushie-i-otyagchayushie-nakazanie-obstoyatelstva-soderzhanie-sistema-i-tehnika-yuridicheskogo-virazheniya-v-uk-rf-1996g.html
  • textbook.bystrickaya.ru/k-koncu-1-go-klassa-uchashiesya-dolzhni-znat-tematicheskoe-planirovanie-po-obucheniyu-gramote-klass.html
  • turn.bystrickaya.ru/perspektivi-gosudarstvennogo-regulirovaniya-obshego-obrazovaniya-v-usloviyah-rinka.html
  • lecture.bystrickaya.ru/avtoreferat-dissertacii-na-soiskanie-uchenoj-stepeni-kandidata.html
  • tetrad.bystrickaya.ru/vlast-i-biznes-gazovayalent-a-monitoring-rossijskoj-i-tatarstanskoj-pressi-4-8-aprelya-2011-goda.html
  • tests.bystrickaya.ru/krijya-joga-vsbore-materialov-dlya-lekcij-i-v-podgotovke-knigi-k-izdaniyu-takzhe-prinimali-uchastie-anna-zubkova.html
  • zadachi.bystrickaya.ru/obrabotka-elektricheskogo-signala-s-pomoshyu-filtracii.html
  • otsenki.bystrickaya.ru/sobranie-sochinenij-v-chetireh-tomah-tom-m-pravda-1981-g-ocr-bichkov-m-n-stranica-18.html
  • laboratornaya.bystrickaya.ru/razdel-i1federacii-uchebno-metodicheskij-kompleks-po-discipline-povedenie-potrebitelej.html
  • institut.bystrickaya.ru/stroitelstvo-gornodobivayushego-kompleksa-na-baze-zoloto-serebryanih-mestorozhdenij-gruppi-kompanij-renova.html
  • universitet.bystrickaya.ru/terlyaev-maksim-konkursa-poeticheskoe-bratstvo-2010-.html
  • grade.bystrickaya.ru/ne-budte-slishkom-serezni-on-yavizhu-vi-chitaete-voprosi-bez-otvetov-ona-da-chudesnaya-kniga-vi-chitali.html
  • ucheba.bystrickaya.ru/prikaz-visshej-attestacionnoj-komissii-respubliki-belarus-ot-23-avgusta-2007-g-138-cel-programmi-minimuma.html
  • learn.bystrickaya.ru/glava-9-dlya-studentov-i-prepodavatelej-vuzov-a-takzhe-dlya-vseh-interesuyushihsya-istoriej-i-metodologiej-nauki.html
  • books.bystrickaya.ru/chast-radioaktivnosti-popala-v-vodu-sleduyushim-meropriyatiem-po-tekst-iz-pyati-magnitofonnih-kasset.html
  • crib.bystrickaya.ru/himicheskij-sostav-vozduha-zagryaznenie-atmosferi-i-ego-istochniki-konspekt-lekcij-po-discipline-estestvoznanie.html
  • textbook.bystrickaya.ru/i-konkurs-proektov-sredi-obshestvennih-organizacij-otkritaya-shkola-do-1102007.html
  • paragraph.bystrickaya.ru/konkursnaya-rabota-.html
  • zadachi.bystrickaya.ru/tehnologiya-proizvodstva-moloka-chast-5.html
  • teacher.bystrickaya.ru/glava-devyataya-sobranie-sochinenij-v-11-tomah-t-m-gosudarstvennoe-izdatelstvo-hudozhestvennoj-literaturi-1957.html
  • letter.bystrickaya.ru/o-knige-pavel-globa-zhivoj-ogon.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.